alexnilogov (alexnilogov) wrote,
alexnilogov
alexnilogov

Марина Шторх: "Моя взрослая жизнь началась с конца 1937 года — со вторичного папиного ареста&qu

Оригинал взят у philologist в Марина Шторх: "Моя взрослая жизнь началась с конца 1937 года — со вторичного папиного ареста"
16 января в возрасте 100 лет умерла Марина Шторх — преподаватель и дочь известного философа Густава Шпета, расстрелянного в 1937 году по обвинению в участии в антисоветской организации. «Отпевание в пятницу 20 января в 11 часов в церкви Косьмы и Дамиана в Столешниковом переулке», - передает "Горький Медиа" со ссылкой на Екатерину Марголис. Марина Шторх помогала издавать наследие Густава Шпета и его потомков, а также была хранителем семейного архива. В 2014 году в издательстве Corpus вышли мемуары Шторх, подготовленные режиссером Еленой Якович по ее документальному сериалу «Дочь философа Шпета».


Марина Шторх, 1960-е годы

В 2013 году издание "Большой Город" опубликовало фрагменты воспоминаний Марины Шторх. В них она рассказала о своей жизни и, в частности, о репрессиях 1930-х годов, свидетельницей которых стала поневоле. "Начало 1930-х годов было для семьи сравнительно благополучным. Папа успел побыть вице-президентом ГАХН (Государственная академия художественных наук. — БГ), потом академию разогнали, но наладилась переводческая работа. Но жили мы, конечно, очень скромно. Все в семье носили только старые вещи, много раз перешитые. Удивительней всего была судьба накидки моей прабабушки. Году в 1920-м мама сшила себе из нее пальто. Потом, перелицевав на другую сторону, — пальто моей сестре, за ней это пальто носила я. Потом оно долго лежало в сундуке и в конце концов превратилось в пальтишко для моего пятилетнего сына. Когда сын пошел в школу, я переделала ее в теплую курточку для школы. А когда он из нее вырос, я раскромсала ее на маленькие кусочки, и все детки получили варежки на зиму.



Все изменилось в одночасье — 15 марта 1935 года папу арестовали. Для нас это оказалось полной неожиданностью: в семье знали про репрессии, никаких иллюзий по поводу преступной власти не имели, но все вокруг говорили, что уж Шпета-то не тронут — все-таки ученый с мировым именем. Помню, как мы ходили к папе на свидания в Бутырку. В комнате для свиданий гвалт невообразимый, все рыдают, ничего не разобрать. Вид у папы был очень непривычный — без воротничка (запонки отбирались), без галстука, плохо выбритый, очень бледный и похудевший. Впечатления от этих свиданий многократно описаны настоящими писателями, не буду даже пробовать".

Марина Шторх о 1937 годе

"Осенью родился у меня сын, а через полтора месяца папу вновь арестовали, уже в Томске. По сути, моя взрослая жизнь началась с конца 1937 года — со вторичного папиного ареста. Время было очень тревожное, опять началась полоса массовых арестов. Узнали мы об аресте, получив из Томска, от папиной хозяйки, роковую телеграмму «Вышлите шапку». Так было условлено в случае, если придут за папой. В Томске уже в годы перестройки я встретилась с дочерью хозяев квартиры — она присутствовала при аресте. Она рассказала, что отец был спокоен и молчалив. Мы много лет ждали хоть какой-нибудь случайной весточки, мама каждые полгода подавала прошения о пересмотре дела. Но даже и по прошествии десяти лет ответа не было. Со временем мы все поняли. Теперь у меня хранятся два свидетельства о смерти отца, оба на гербовой бумаге с государственными печатями. В одном сказано, что папа умер от воспаления легких в 1940 году, в другом — что расстрелян 16 ноября 1937 года.



Скоро пришла и другая беда. Мой муж Сережа Шторх был главным инженером московского отделения Электропрома, и его назначили ответственным за установку светящихся рубиновых звезд на кремлевских башнях. Все выходные дни Сереже отменили: за ним каждый день из Кремля приезжала машина в 8 часов утра, привозили совершенно измученного часов в 10, а то и в 11 вечера. Сережа часто жаловался на боли в желудке, и я взяла с него обещание, что, как только закончится эта срочная работа, он пойдет к врачу. Однажды утром он проснулся в плохом состоянии, сказал, что на работу не поедет, и вызвал домой врача. Врач убедил его, что можно обойтись и без госпитализации, а ведь считался хорошим, опытным врачом. В общем, в больнице Сережа оказался только на следующий день. Через полчаса меня вызвали к профессору, который встретил меня словами «Вы понимаете, что привезли умирающего человека? Перитонит, требуется немедленная операция». На следующий день его не стало.



Так в 22 года, 26 октября 1938 года, я осталась вдовой с ребенком. Первые дни я совершенно не помню. Как хоронили, кто был, что говорили — не знаю. Первый раз я заплакала недели через две. Стало чуть-чуть легче. Следующие полтора года тоже почти стерлись из памяти. Я ходила в институт, но о чем говорят лекторы, не понимала, не слышала. Каждое утро решала вопрос, куда девать сына Алешу. И еще каждый день ко мне заходил друг отца Вадим Александрович Рудановский. Раньше я его совсем не знала, видела всего один раз. Он сам недавно овдовел и жил с маленьким сыном. Он очень помог мне с устройством похорон и вообще оказался единственным человеком, с которым я могла разговаривать: он понимал все, потому что сам пережил. Со своими домашними мне было тяжелее: все были очень внимательны, очень меня жалели и все-таки что-то недопонимали. По выходным дням Рудановский приезжал вместе с ребенком. Дома он жил с сестрой — мужа сестры сослали в Воркуту, и она осталась с четырехлетним сыном".





Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments